«Чудный храм» «Осенних вечеров» П.П. Ершова как пасхальный рассказ

Пётр Овсянников


 

Ershov_P.P._(1815-1869)_2

П.П.Ершов

В самом начале 1850-х гг., состоя инспектором тобольской гимназии, Пётр Павлович Ершов пишет цикл рассказов под названием «Осенние вечера». Семь рассказов, вошедшие в цикл, сошли с пера писателя очень быстро: на первые пять из них Ершову потребовалось всего десять дней. Автор не ждал от своего нового сочинения большого успеха, он писал с целью, по собственным словам его: «испытать – не разучился ли я писать» [1, с. 565]. Отзывы близких писателю людей, чьё мнение было для него дорого (П. П. Плетнёв, А. К. Ярославцов), были одобрительны.

Цикл рассказов «Осенние вечера» в не меньшей степени, чем лирические произведения Ершова, раскрывает перед нами православное мироощущение писателя. Особенного внимания заслуживает здесь один из рассказов – «Чудный храм» [2] . Автор избирает для него жанр пасхального рассказа.

Форму пасхального рассказа мы встречаем и у других русских писателей: Ф. М. Достоевского, А. С. Хомякова, Н. С. Лескова, А. П. Чехова. Вполне осознанно Н. В. Гоголь писал: «В русском человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресенья. Он это чувствует живей, если ему случится быть в чужой земле. Видя, как повсюду в других странах день этот почти не отличен от других дней, – те же всегдашние занятия, та же вседневная жизнь, то же будничное выраженье на лицах, – он чувствует грусть и обращается невольно к России. Ему кажется, что там как-то лучше празднуется этот день, и сам человек радостней и лучше, нежели в другие дни, и самая жизнь какая-то другая, а не вседневная. < > … он готов почти воскликнуть: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться!» » [3, с. 196] .

Сюжет рассказа П. П. Ершова «Чудный храм» построен вокруг одного случая, произошедшего с двумя родными братьями-охотниками в лесу в ночь Воскресения Христова. Заблудившись в снегопад в поисках медведя и по этой причине не успев, как предполагалось, вернуться домой к ночному пасхальному богослужению, братья располагаются на ночлег в пустом шалаше в лесной глуши. Неожиданный звук близкого колокола приводит их к одинокой церкви на небольшой поляне, где братья становятся зрителями и участниками пасхальной службы. С наступлением рассвета герои находят дорогу домой по указанию одного из ночных богомольцев. Спустя время, поиск храма, предпринятый в один из тёплых весенних дней в кругу близких друзей, не даёт никакого результата, обращая случай, приключившийся с братьями, в разряд чудесных событий.

Этот пасхальный рассказ, прозвучавший, в соответствии с сюжетом цикла Ершова «Осенние вечера», из уст одного из рассказчиков-собеседников «Вечеров» – Лесняка, определяется автором как сибирское народное предание, а в содержательном отношении – как «эпизод христианской эпопеи».

Что обращает на себя внимание в рассказе?

Первое – некая лёгкость, простота, прозрачность повествования. Какая-то красота в простоте. Послевкусие мирного духа, возвышенного покоя от чтения.

Отражая христианское мировосприятие писателя, звучащее в повествовании рассказчика Лесняка и его героев, особенно старшего из братьев, Фёдора, рассказ несёт в себе читателю нашего времени сильное, в православно-церковном духе, культурно-воспитательное начало. Отметим эти стороны рассказа, составляющие значительное место в его сюжетной линии.

1)         Страстная седмица как особенное время. «Наступила Страстная седмица. Христиане всякого пола и возраста спешили в храмы очистить души свои покаянием и Причащением, чтобы в белых одеждах чистоты и невинности встретить величайший праздник христианского мира. Вот уже приступили они к жертвеннику примирения и из рук пастырей приняли страшные Тайны Христовы. В соборе совершился трогательный обряд умовения, и наступил Великий Пяток – день скорби и траура для душ христиан. Казалось бы, в эти торжественные дни ни одно из земных помышлений не должно было омрачать мыслей православных, – но не так было на самом деле. Большая часть людей, хотя более в простоте незнания, думали, что, очистив внутреннее, они должны были очистить и внешнее, чтобы достойнее встретить светлый праздник. В домах хлопотали об уборке; рынки были наполнены припасами; ремесленники, заваленные работой, не могли и подумать – хоть раз побывать в церкви. Правда, в часы богослужения и без них храмы были полны народа; но зато остальное время всё посвящалось суете мира».

Тем более неуместным в эти дни видится родственникам братьев и им самим их предприятие: отправиться, для развлечения, в лес с охотой на зверя. Братьями движет страсть, превозмогая разум и совесть.

2)         Ночь на Воскресенье – исключительные для христианского сердца часы. «…Он [старший брат] сел подле огня и дал волю своим мыслям. Главная дума его была о наступающем празднике и об их положении. Верно, думал он, Господь прогневался на них за то, что они в такие великие дни допустили овладеть собою житейским мыслям, и в наказание лишил их христианской радости – встретить Воскресение Спасителя в храме Божием (выделено нами. – П. Овс.). Ему сделалось грустно. Он мысленно просил у Бога прощения в своём грехе и дал обет – целую неделю Пасхи ходить ко всем службам (выделено нами. – П. Овс.). Успокоенный обетом, Фёдор стал мысленно припоминать знакомые ему молитвы и в этой внутренней беседе с Богом, казалось, забыл и брата, и своё незавидное положение».

«Так проходили для братьев последние часы той Великой Субботы, в которую Богочеловек снова почил от великих дел Своих. Не знаю, найдётся ли хоть один сколько-нибудь питающий религиозное чувство, кто бы в это навечерие великого дня по крайней мере одну минуту не посвятил духовному размышлению. Великость события, в котором небо, земля и ад были сценою, в котором любовь Божества превозмогла над неумолимым правосудием и смерть Бессмертного отворила заключённые врата вечной жизни, это событие, подавляя плоть и ум, окриляет душу и всё сердце обращает в одно чувство, полное неизъяснимого блаженства. Никогда мысль о бессмертии не представляется так ясно пред очами веры, как в эти минуты совершившегося Искупления. Кажется, что во мраке Голгофы с самой минуты: совершилося! – заблистал уже неугасимый свет новой жизни. И когда апостолы ещё оплакивали смерть своего Учителя, на небе и в сени смертной раздавался уже победный клик Воскресения!»

Всё в Фёдоре, в эти последние перед полуночью минуты, обращено в ожидание: «Скоро, – думал он, – раздастся звон колоколов и обрадует православных. Мы одни, по собственной вине своей, будем лишены этой радости. Но творись воля Божия! Для христианина везде храм и Божество. Мы огласим этот пустынный лес гимном Воскресения, и бездушные деревья отзовутся на наш христианский привет!» Природа – и та соучастница людской радости Воскресения.

Благовест – «ровный, звучный, торжественный» – неожиданно возвестил братьям о наступлении торжественной минуты Пасхи. Ответ братьев – слёзы радости: «Христос воскресе! – Воистину воскресе!»

3)         С ударом колокола начинается чудо. Братья идут на звук благовеста. «Сердца их были так полны, что вместо всякого разговора они говорили только по временам: Христос воскресе!» Сам звук доносящегося колокола – «казалось, что это был голос неба, а не земли».

Описывается пасхальная служба в «чудном храме» – одинокой церкви на небольшой поляне: торжество пасхального крестного хода, блеск множества свечей, величественность и ангельский вид священнослужителей, яркий поток света в самом храме, сияние алтаря, общее пение всех молящихся, благоговейное спокойствие церковной службы, общая мысль всех присутствующих об одном – о Воскресении Спасителя. Даже по окончании заутрени, среди взаимных пасхальных приветствий и поздравлений, «сколько братья ни вслушивались, они не слыхали ни одного слова, которое напомнило бы мир с его суетою. Не было даже произнесено никакого имени, кроме одного великого: Христос».

Нельзя не заметить, что Ершову удалось очень ярко и проникновенно передать атмосферу пасхальной ночной службы, с её неповторимым торжеством, с её силой религиозного чувства, оставляющего неизгладимый отпечаток в душе верующего человека.

«В это чудное мгновенье

Я земное всё забыл,

И в восторженном виденье

Я у Бога в небе был»,

– писал Ершов о молитве за церковным богослужением в одном из своих стихотворений [4, с. 315].

Чудо пасхальной ночи заканчивается картиной, которую видят на рассвете братья, в последний раз оглянувшиеся на храм при входе с поляны в лес: вместо нового красивого храма их взору вдруг предстаёт ветхая, «полуразвалившаяся церковь, почерневшая от времени, с разбитыми окнами».

4)         Центр праздника – храм, богослужение. Братья отправляются на охоту, неуместную по святости наступивших дней, но при этом всё-таки с непременным намерением – «воротиться к празднику» – к ночной пасхальной службе. Вернувшись воскресным утром домой, братья, оставив ответы на любопытные расспросы домашних на потом, вновь идут прежде всего в храм – на обедню (литургию).

5)         Бытовое христианство. В общении братьев друг с другом нередки слова: «Вот привёл Бог…», «меня оставь на волю Божию», «даст Бог…», «Бог милостив ещё к нам». Это не есть упоминание имени Божьего всуе (напрасно). Это слова веры и памяти о присутствии Божьем в нашей жизни. Набожность братьев, особенно старшего, Фёдора, сразу обращает на себя внимание.

6)         Осмысление случившегося героями. На протяжении рассказа ясно прослеживается развитие темы греха и покаяния, человеческой немощи и Божией милости: греховного с точки зрения христианской совести поступка, наказания за него – даже более вразумления, не повлёкшего за собой горя или трагедии, покаяния и – незаслуженного с точки зрения обычной логики чуда милости Божией.

В осмыслении нуждается и само произошедшее чудо. О месте чуда в нашей жизни писатель рассуждает устами одного из слушателей рассказа Лесняка: «Кроме общего, так сказать, ощутимого порядка в явлениях мира есть ещё другой порядок мира высшего, к которому мы принадлежим бессмертной душой. И здесь-то разгадка всего, что носит название тайны или чудес на нашем языке. Но пока смерть или особый случай не раздёрнет средостения между нами и миром чудес, до тех пор будем довольствоваться одною мыслию явления, которая всегда светится в этом облаке над святилищем и которой достаточно для того, чтоб согреть душу и раздвинуть пределы знания».

7)         Наконец, внимания заслуживает и попутное обращение писателя к природе. Любя природу, Ершов считал счастливым человека, способного созерцать её красоты по-христиански:

«Счастлив тот, кто чистым оком

Видит мир, кому дана

Тайна – в помысле глубоком

Разобрать те письмена.

Не с боязнью суевера,

Не с пытливостью ума,

Но с смиреньем чистой веры

Он уловит смысл письма» [4, с. 314].

Действие рассказа происходит на временной границе зимы и весны. Автор размышляет о зиме как образе смерти, а весне – воскресения: «…зима не смерть природы, а только время её успокоения. Снаружи бездейственная, безмолвная, зимняя природа сосредоточивает свою работу внутри, и кажется, думает о том, каким образом с первым лучом весеннего солнца развернуть свою мысль в красоте видимого образа. Зима – это углубление природы в самое себя, зерно будущего её развития…».

Нет ли здесь у Ершова параллели с известным образом, употребляемым апостолом Павлом? О будущем воскресении мёртвых во Второе Христово Пришествие апостол писал: «Так и при воскресении мёртвых: сеется в тлении, восстаёт в нетлении; сеется в уничижении, восстаёт в славе; сеется в немощи, восстаёт в силе; сеется тело душевное, восстаёт тело духовное… Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие. Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! где твоё жало? ад! где твоя победа?.. Благодарение Богу, даровавшему нам победу Господом нашим Иисусом Христом!» [5]. Наше предположение тем более возможно, что отрывок из приведённого апостольского текста цитирует святитель Иоанн Златоуст в своём знаменитом слове, читаемом с амвона каждую Пасху на ночном богослужении.

И ещё маленькая, но не без смысла, деталь. В рассказе Ершова о Воскресении нет места смерти: послужив поводом к приключению, медведь остаётся живым. Повествование светло, мирно, оно движется к радости. И эту радость, когда она наступит, уже ничто не должно омрачить.

Если обратить внимание на небольшой объём и лёгкость восприятия рассказа П. П. Ершова, составляющие его внешние особенности, то видится вполне возможным рекомендовать его для чтения в среднем школьном возрасте. В связи с введением в школьную программу для учащихся 4-х классов модуля «Основы религиозных культур и светской этики» (ОРКСЭ), предполагающего преподавание для ученика, по выбору родителей, одного из шести курсов (довлеющим из которых – с подачи, навязываемой школой и принимаемой религиозно-равнодушными родителями, – оказался в Тюменской области, к сожалению, курс светской этики, а не основ православной культуры, что было бы гораздо естественнее при 78 % населения, относящих себя, согласно социологическим опросам, к православной культуре), заметим следующее.

Нам кажется, что рассказ Ершова замечательно подходит как возможная художественная иллюстрация к теме Пасхи Христовой на уроках по «Основам православной культуры» в школе. Здесь целый ряд тем для разговора: мир видимый и невидимый; смерть и бессмертие; Воскресение и вечность; согрешение, наказание, покаяние, чудо; человек и природа; храм и христианин; христианин и Христова Пасха. Разве может сравниться с этими темами и вскрываемой ими глубиной то, что способна дать школьнику «Светская этика», курс которой больше чем наполовину состоит из правил этикета – правил внешнего поведения и исторических экскурсов, связанных с этим? Кроме того чтобы пройтись по «вершкам», ей не дано больше. Нет глубины… и нет смысла. Светская этика, призывающая к тому, чтобы быть добрыми, не способна дать ответ на вопрос: ради чего человек должен творить добро, в чём его вечный смысл? А без этого «корешка» призыв к добру может оказаться неуслышанным, невоспринятым: без корня дерево не вырастет и не даст плода.

Именно об этом рассуждает П.П.Ершов в другом отрывке из цикла «Осенних вечеров» устами своих героев: «Религиозный элемент для меня всякую картину облекает особенным светом… Человек без религии – не человек, а жалкая игрушка воли и обстоятельств. Вера в Бога и Искупителя есть та печать, которая даёт ценность всем нашим действиям, как бы они маловажны или велики ни были. Что бы ни говорили о прогрессе, об усовершенствовании человеческого рода, без печати религии – это всё фальшивые штемпеля. Они касаются настоящего, одной минуты нашего существования, а целая вечность будущего для них как бы не существует».

 

Священник Пётр Николаевич Овсянников,

Тобольская духовная семинария,

преподаватель

 

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

  1. Письмо П. А. Плетнёву от 20 апреля 1851 г. // Ершов П. П. Конек-Горбунок: Избранные произведения и письма / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. В. П. Зверева. – М.: Парад; БИБКОМ, 2005. С.: 565-566.
  2. Чудный храм [из цикла «Осенние вечера»] // Ершов П. П. Конек-Горбунок: Избранные произведения и письма / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. В. П. Зверева. – М.: Парад; БИБКОМ, 2005.С.: 429-444.
  3. Выбранные места из переписки с друзьями // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений и писем: В 17 т. Т. 6: Выбранные места из переписки с друзьями / Сост., подгот. текстов и коммент. И. А. Виноградова, В. А. Воропаева. – М.: Издательство Московской Патриархии, 2009. С.: 6-204.
  4. Моя поездка // Ершов П. П. Конек-Горбунок: Избранные произведения и письма / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. В. П. Зверева. – М.: Парад; БИБКОМ, 2005.С.: 306-317.
  5. 1-е Послание апостола Павла к Коринфянам, гл. 15, ст.: 42-44, 53-55, 57.

Читателей — (72)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *